Остановлюсь на горке за околицей передо мной знакомые места

dreschanccosig.tk: Северин Н.. Перед разгромом

скрипнула, Чайковский садился за рояль и усмехался. Не было любимое место — оно называлось Рудым Яром. . перед своей молодежью отказать Чайковскому в таком пра знакомыми по портретам серыми внимательными глазами. 13 лимона,— к сожалению, не дают мне возможности, Петр. Там несчастье со мной случилось, и сослали меня в дальнюю деревню, .. Грабинин не без сожаления поднялся с места, чтобы вернуться в домик управителя. .. ни перед чем не остановлюсь, ни перед какими издержками, Лошадей уже отпрягли, и кучер проваживал их за околицей. А что же, бабка, научился бы - и ко мне ходили бы люди и я помогал бы им. . Ведь природа - интереснейшая книга, раскрытая перед глазами каждого из нас. Лобанович снова подошел к столу и взялся за книгу. . Болота кончились, дорога пошла на горку, колеса мягко покатились по желтенькому песочку.

И быть над землей закатам, и быть над землей рассветам. Жалок, наг и убог. В каждой музыке Бах, В каждом из нас Бог. Ибо вечность -- богам. Бренность -- удел быков Богово станет нам Сумерками богов. И надо небом рискнуть, И, может быть, невпопад Еще не раз нас распнут И скажут потом: И мы завоем от ран. У каждого свой храм. И каждому свой гроб. Будь одинок, как перст!. Словно быкам -- хлыст, вечен богам крест. Камни на земле Эти стихи о том, как лежат на земле камни, простые камни, половина которых не видит солнца, простые камни серого цвета, простые камни,-- камни без эпитафий.

Камни, принимающие нашу поступь, 1 белые под солнцем, а ночью камни подобны крупным глазам рыбы, камни, перемалывающие нашу поступь,-- вечные жернова вечного хлеба.

Камни, принимающие нашу поступь, словно черная вода -- серые камни, камни, украшающие шею самоубийцы, драгоценные камни, отшлифованные благоразумием. Камни, на которых напишут: Камни, которыми однажды вымостят дорогу.

Камни, из которых построят тюрьмы, или камни, которые останутся неподвижны, словно камни, не вызывающие ассоциаций. Так лежат на земле камни, простые камни, напоминающие затылки, простые камни,-- камни без эпитафий. Через два года высохнут акации, упадут акции, поднимутся налоги. Через два года увеличится радиация. Через два года истреплются костюмы, перемелем истины, переменим моды. Через два года износятся юноши. Через два года поломаю шею, поломаю руки, разобью морду. Через два года мы с тобой поженимся.

Но лучше поклоняться данности с глубокими ее могилами, которые потом, за давностью, покажутся такими милыми. Лучше поклоняться данности с короткими ее дорогами, которые потом до странности покажутся тебе широкими, покажутся большими, пыльными, усеянными компромиссами, покажутся большими крыльями, покажутся большими птицами. Лучше поклонятся данности с убогими ее мерилами, которые потом до крайности, послужат для тебя перилами хотя и не особо чистымиудерживающими в равновесии твои хромающие истины на этой выщербленной лестнице.

Определение поэзии памяти Федерико Гарсия Лорки Существует своего рода легенда, что перед расстрелом он увидел, как над головами солдат поднимается солнце. И тогда он произнес: Запоминать пейзажи за окнами в комнатах женщин, за окнами в квартирах родственников, за окнами в кабинетах сотрудников.

Запоминать пейзажи за могилами единоверцев. Запоминать, как медленно опускается снег, когда нас призывают к любви. Запоминать небо, лежащее на мокром асфальте, когда напоминают о любви к ближнему. Запоминать, как сползающие по стеклу мутные потоки дождя искажают пропорции зданий, когда нам объясняют, что мы должны делать. Запоминать, как над бесприютной землею простирает последние прямые руки крест. Лунной ночью запоминать длинную тень, отброшенную деревом или человеком.

Лунной ночью запоминать тяжелые речные волны, блестящие, словно складки поношенных брюк. А на рассвете запоминать белую дорогу, с которой сворачивают конвоиры, запоминать, как восходит солнце над чужими затылками конвоиров.

Стихи об испанце Мигуэле Сервете, еретике, сожженном кальвинистами Истинные случаи иногда становятся притчами. Ты счел бы все это, вероятно, лишним. Вероятно, сейчас ты испытываешь безразличие. Ибо не обращал свой взор к небу.

Земля -- она была ему ближе. И он изучал в Сарагоссе право Человека и кровообращение Человека -- в Париже. Он никогда не созерцал Бога ни в себе, ни в небе, ни на иконе, потому что не отрывал взгляда от человека и дороги. Потому что всю жизнь уходил от погони. Сын века -- он уходил от своего века, заворачиваясь в плащ от соглядатаев, голода и снега.

Он, изучавший потребность и возможность человека, Человек, изучавший Человека для Человека. Он так и не обратил свой взор к небу, потому что в году, в Женеве, он сгорел между двумя полюсами века: В этом полузабытом сержантами тупике Вселенной со спартански жесткого эмпээсовского ложа я видел только одну планету: Голубые вологодские Саваофы, вздыхая, шарили по моим карманам. Потом, уходя, презрительно матерились: Это были славные ночи на Савеловском вокзале, ночи, достойные голоса Гомера.

Ночи, когда после длительных скитаний разнообразные мысли назначали встречу у длинной колонны Прямой Кишки на широкой площади Желудка. Но этой ночью другой займет мое место.

Сегодня ночью я не буду спать на Савеловском вокзале. Сегодня ночью я не буду угадывать собственную судьбу по угловатой планете. Этой ночью я не буду придумывать белые стихи о вокзале,-- белые, словно бумага для песен До свиданья, Борис Абрамыч. Борис Абрамыч -- Слуцкий. Книга "Пришлите мне книгу со счастливым концом Честняга-блондин расправляется с подлецом. Крестьянин смотрит на деревья и запирает хлев на последней странице книги со счастливым концом.

Упоминавшиеся созвездия капают в тишину, в закрытые окна, на смежающиеся ресницы. В первой главе деревья молча приникли к окну, и в уснувших больницах больные кричат, как птицы. Иногда романы заканчиваются днем. Ученый открывает окно, закономерность открыв, тот путешественник скрывается за холмом, остальные герои встречаются в обеденный перерыв. Экономика стабилизируется, социолог отбрасывает сомнения. У элегантных баров блестят скромные машины. Каждая женщина может рассчитывать на мужчину. Блондины излагают разницу между добром и злом.

Все деревья -- в полдень -- укрывают крестьянина тенью. Все самолеты благополучно возвращаются на аэродром. Все капитаны отчетливо видят землю. У подлеца, естественно, ничего не вышло. Если в первой главе кто-то продолжает орать, то в тридцатой это, разумеется же, не слышно. Сексуальная одержимость и социальный оптимизм, хорошие эпиграфы из вилланделей, сонетов, канцон, полудетективный сюжет, именуемый -- жизнь.

Пришлите мне эту книгу со счастливым концом! Элегия Издержки духа -- выкрики ума и логика, -- вы равно хороши, когда опять белесая зима бредет в полях безмолвнее души. О чем тогда я думаю один, зачем гляжу ей пристально вослед.

На этот раз декабрь предвосхитил ее февральских оттепелей свет. Какие предстоят нам холода. Но, обогреты давностями, мы не помним, как нисходят города на тягостные выдохи зимы.

Безумные и злобные поля! Безумна и безмерна тишина. То не покой, то темная земля об облике ином напоминает. Какой-то ужас в этой белизне. И вижу я, что жизнь идет как вызов бесславию, упавшему извне на эту неосознанную близость. Каких ты птиц себе изобретаешь, кому их даришь или продаешь, и в современных гнездах обитаешь, и современным голосом поешь?

Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета? Покуда снег, как из небытия, кружит по незатейливым карнизам, рисуй о смерти, улица моя, а ты, о птица, вскрикивай о жизни. Вот я иду, а где-то ты летишь, уже не слыша сетований наших, вот я живу, а где-то ты кричишь и крыльями взволнованными машешь.

В моих глазах пошли круги, и я заснул. Проснулся я, и нет второй. Проснулся я, и нету ног, бежит на грудь слеза. Проснулся я, а я исчез, совсем исчез -- и вот в свою постель смотрю с небес: Проснулся я, а я -- в раю, при мне -- душа одна.

И я из тучки вниз смотрю, а там давно война. Глаголы Меня окружают молчаливые глаголы, похожие на чужие головы глаголы, голодные глаголы, голые глаголы, главные глаголы, глухие глаголы.

Глаголы, которые живут в подвалах, говорят -- в подвалах, рождаются -- в подвалах под несколькими этажами всеобщего оптимизма. Каждое утро они идут на работу, раствор мешают и камни таскают, но, возводя город, возводят не город, а собственному одиночеству памятник воздвигают. И уходя, как уходят в чужую память, мерно ступая от слова к слову, всеми своими тремя временами глаголы однажды восходят на Голгофу. И небо над ними как птица над погостом, и, словно стоя перед запертой дверью, некто стучит, забивая гвозди в прошедшее, в настоящее, в будущее время.

Никто не придет, и никто не снимет. Стук молотка вечным ритмом станет. Земли гипербол лежит под ними, как небо метафор плывет над нами! Лети отсюда, белый мотылек. Я жизнь тебе оставил.

Это почесть и знак того, что путь твой недалек. Еще я сам дохну тебе вослед. Несись быстрей над голыми садами. Будь осторожен там, над проводами. Что ж, я тебе препоручил не весть, а некую настойчивую грезу; должно быть, ты одно из тех существ, мелькавших на полях метемпсихоза. Смотри ж, не попади под колесо и птиц минуй движением обманным. И нарисуй пред ней мое лицо в пустом кафе.

И в воздухе туманном. Рутштейну Как вагоны раскачиваются, направо и налево, как кинолента рассвета раскручивается неторопливо, как пригородные трамваи возникают из-за деревьев в горизонтальном пейзаже предместия и залива,-- я все это видел, я посейчас все это вижу: Ты плыви, мой трамвай, ты кораблик, кораблик утлый, никогда да не будет с тобою кораблекрушенья. Пассажиры твои -- обобщённые образы утра в современной песенке общественных отношений.

Ты раскачивай фонарики угнетенья в бесконечное утро и короткие жизни, к озаренной патрицианскими светильниками метрополитена реальной улыбке человеческого автоматизма. Увози их маленьких, их неправедных, их справедливых. Пусть останутся краски лишь коричневая да голубая. Соскочить с трамвая и бежать к заливу, бежать к заливу, в горизонтальном пейзаже падая, утопая.

Сколько стоит человек. Повесть о пережитом. Часть 1 — Керсновская Е.А.

Сад О, как ты пуст и нем! В осенней полумгле сколь призрачно царит прозрачность сада, Где листья приближаются к земле великим тяготением распада. О, как ты нем! Ужель твоя судьба в моей судьбе угадывает вызов, и гул плодов, покинувших тебя, как гул колоколов, тебе не близок? Даруй моим словам стволов круженье, истины круженье, где я бреду к изогнутым ветвям в паденье листьев, в сумрак вожделенья.

О, как дожить до будущей весны твоим стволам, душе моей печальной, когда плоды твои унесены, и только пустота твоя реальна. Пускай когда-нибудь меня влекут громадные вагоны.

Мой дольний путь и твой высокий путь -- теперь они тождественно огромны. Храни в себе молчание рассвета, великий сад, роняющий года на горькую идиллию поэта. Как будто чей-то след, давно знакомый, ты видишь на снегу в стране сонливой, как будто под тобой не брег искомый, а прежняя земля любви крикливой.

Как будто я себя и всех забуду, и ты уже ушла, простилась даже, как будто ты ушла совсем отсюда, как будто умерла вдали от пляжа. Ты вдруг вошла навек в электропоезд, увидела на миг закат и крыши, а я еще стою в воде по пояс и дальний гром колес прекрасный слышу.

Тебя здесь больше. Забвенья свет в страну тоски и боли слетает вновь на золотую тризну, прекрасный свет над незнакомой жизнью. Все так же фонари во мгле белеют, все тот же теплоход в заливе стынет, кружится новый снег, и козы блеют, как будто эта жизнь тебя не минет. Тебя здесь больше нет, не будет боле, пора и мне из этих мест в дорогу. И нет тоски и боли, тебя здесь больше нет -- и слава Богу. Пусть подведут коня -- и ногу в стремя, все та же предо мной златая Стрельна, как будто вновь залив во мгле белеет, и вьется новый снег, и козы блеют.

Как будто бы зимой в деревне царской является мне тень любви напрасной, и жизнь опять бежит во мгле январской замерзшею волной на брег прекрасный. И мы опять играем временами в больших амфитеатрах одиночеств, и те же фонари горят над нами, как восклицательные знаки ночи. Живем прошедшим, словно настоящим, на будущее время не похожим, опять не спим и забываем спящих, и так же дело делаем все то. Храни, о юмор, юношей веселых в сплошных круговоротах тьмы и света великими для славы и позора и добрыми -- для суетности века.

И с высот Олимпийских, недоступных для галки, там, на склонах альпийских, где желтеют фиалки, -- хоть глаза ее зорки и простор не тревожит, -- видит птичка пригорки, но понять их не. Между сосен на кручах птица с криком кружится и, замешкавшись в тучах, вновь в отчизну стремится.

Помнят только вершины да цветущие маки, что на Монте-Кассино это были поляки. При полусвете фонарей, при полумраке озарений не узнавать учителей. Так что-то движется меж нами, живет, живет, отговорив, и, побеждая временами, зовет любовников.

И вся-то жизнь -- биенье сердца, и говор фраз, да плеск вины, и ночь над лодочкою секса по светлой речке тишины. Простимся, позднее творенье моих навязчивых щедрот, побед унылое паренье и утлой нежности полет. О Господи, что движет миром, пока мы слабо говорим, что движет образом немилым и дышит обликом моим. Затем, чтоб с темного газона от унизительных утрат сметать межвременные зерна на победительный асфальт.

О, все приходит понемногу и говорит -- живи, живи. Кружи, кружи передо мною безумным навыком любви. Свети на горестный посев, фонарь сегодняшней печали, и пожимай во тьме плечами и сокрушайся обо. В несчастливом кружении событий изменчивую прелесть нахожу в смешеньи незначительных наитий.

Воскресный свет все менее манит бежать ежевечерних откровений, покуда утомительно шумит на улицах мой век полувоенный. Все кажется не та, не та толпа, и тягостны поклоны. О, время, послужи, как пустота, часам, идущим в доме Апполона. А мир живет, как старый однодум, и снова что-то страшное бормочет, покуда мы приравниваем ум к пределам и деяниям на ощупь. Как мало на земле я проживу, все занятый невечными делами, и полдни зимние столпятся над столами, как будто я их сызнова зову.

Но что-нибудь останется во мне -- в живущем или мертвом человеке -- и вырвется из мира и извне расстанется, свободное навеки. Галантность провожатых, у светлых лестниц к зеркалам прижатых, и лавровый заснеженный венец.

Сколько стоит человек. Повесть о пережитом. Часть 1 - Керсновская Е.А. - Страница 3

О память, смотри, как улица пуста, один асфальт под каблуками, наклон Литейного моста. И в этом ровном полусвете смешенья равных непогод не дай нам Бог кого-то встретить, ужасен будет пешеход. И с криком сдавленным обратно ты сразу бросишься, вослед его шаги и крик в парадном, дома стоят, парадных нет, да город этот ли?

Не этот, здесь не поймают, не убьют, сойдут с ума, сведут к поэту, тепло, предательство, приют. Глава 2 Полуапрель и полуслякоть, 1 любви, любви полупитья, и одинокость, одинакость над полуправдой бытия, что ж, переменим, переедем, переживем, полудыша, о, никогда ни тем, ни этим не примиренная душа, и все, что менее тоскливо, напоминает желтый лед, и небо Финского залива на невский пригород плывет. Глава 3 Ничто не стоит сожалений, люби, люби, а все одно, -- знакомств, любви и поражений нам переставить не дано.

Ступать обратно сквозь черно-белые дворы, где на железные ограды ложатся легкие стволы и жизнь проходит в переулках, как обедневшая семья. Летит на цинковые урны и липнет снег небытия. Войди в подъезд неосвещенный и вытри слезы и опять смотри, смотри, как возмущенный Борей все гонит воды вспять. Вот ряд оконный, фонарь, парадное, уют, любовь и смерть, слова знакомых, и где-то здесь тебе приют. Гость поэма Глава 1 Друзья мои, ко мне на этот.

Вот улица с осенними дворцами, но не асфальт, покрытая торцами, друзья мои, вот улица для. Здесь бедные любовники, легки, под вечер в парикмахерских толпятся, и сигареты белые дымятся, и белые дрожат воротники. Вот книжный магазин, но небогат любовью, путешествием, стихами, и на балконах звякают стаканы, и занавеси тихо шелестят. Я обращаюсь в слух, я обращаюсь в слух, вот возгласы и платьев шум нарядный, как эти звуки родины приятны и коротко желание услуг.

Все жизнь не та, все, кажется, на сердце лежит иной, несовременный груз, и все волнует маленькую грудь в малиновой рубашке фарисейства. Стихи мои -- добрей. Скорей от этой ругани подстрочной. Вот фонари, под вывеской молочной коричневые крылышки дверей. Вот улица, вот улица, не редкость -- одним концом в коричневую мглу, и рядом детство плачет на углу, а мимо все проносится троллейбус.

Когда-нибудь, со временем, пойму, что тоньше, поучительнее даже, что проще и значительней пейзажа не скажет время сердцу моему. Но до сих пор обильностью врагов меня портрет все более заботит.

И вот теперь по улице проходит шагами быстрыми любовь.

Иосиф Бродский. Стихотворения и поэмы (основное собрание)

Не мне спешить, не мне бежать вослед и на дорогу сталкивать другого, и жить не. Но возглас ранних лет опять летит. Вы сами видите -- он крыльями разводит. Ко мне приходит гость, из будущего времени приходит. Глава 2 Теперь покурим белых сигарет, друзья мои, и пиджаки наденем, и комнату на семь частей поделим, и каждому достанется портрет. Друзья, уместно ль заметить вам, вы знаете, друзья, приятеля теперь имею я Из переездов всегда.

Родители, семья, а дым отечественный запах не меняет. Приятель чем-то вас напоминает Друзья мои, вот комната. Здесь -- будто без прикрас, здесь -- прошлым днем и нынешним театром, но завтрашний мой день не.

О, завтра, друзья мои, вот комната для. Вот комната любви, диван, балкон, и вот мой стол -- вот комната искусства. А по торцам грузовики трясутся вдоль вывесок и розовых погон пехотного училища. Приятель идет ко мне по улице. Вот комната, не знавшая детей, вот комната родительских кроватей.

А что о ней сказать? Не чувствую ее, не чувствую, могу лишь перечислить. Здесь очень чисто, все это мать, старания. Вы знаете, ко мне Ах, не о том, о комнате с приятелем, с которым А вот отец, когда он был майором, фотографом он сделался. Друзья мои, вот улица и дверь в мой красный дом, вот шорох листьев мелких на площади, где дерево и церковь для тех, кто верит Господу. Друзья мои, вы знаете, дела, друзья мои, вы ставите стаканы, друзья мои, вы знаете -- пора, друзья мои с недолгими стихами.

Друзья мои, вы знаете, как странно Друзья мои, ваш путь обратно прост. Друзья мои, вот гасятся рекламы. Вы знаете, ко мне приходит гость. Глава 3 По улице, по улице, свистя, заглядывая в маленькие окна, и уличные голуби летят и клювами колотятся о стекла.

Как шепоты, как шелесты грехов, как занавес, как штора, одинаков, как посвист ножниц, музыка шагов, и улица, как белая бумага. То Гаммельн или снова Петербург, чтоб адресом опять не ошибиться и за углом почувствовать испуг, но за углом висит самоубийца.

Ко мне приходит гость, ко мне приходит гость. Гость лестницы единственной на свете, гость совершенных дел и маленьких знакомств, гость юности и злобного бессмертья. Гость белой нищеты и белых сигарет, Гость юмора и шуток непоместных. Гость неотложных горестных карет, вечерних и полуночных арестов. Гость озера обид -- сих маленьких морей.

Одна половина ее открылась, а другая задрожала от натиска широкого плеча старосты. Сделав лишь два-три шага, Роман прошел всю комнатку-спальню и очутился на пороге. Каждый его шаг отпечатывался на полу мокрым пятном - на огромных лаптях он нес столько грязи, что хорошему хозяину и навозными вилами не взять за один. Лобанович попросил старосту присесть на кушетку, - убогие стулья, которых здесь было всего только два, вряд ли выдержали бы его дебелое, сбитое тело. Староста, по обычаю всех полешуков, носил длинные волосы.

Рыжая бородка, узкая и длинная, и немного хмурый взгляд исподлобья делали старосту похожим на бубнового короля. Глядя на его богатырское сложение, на широкую, видневшуюся из-под расстегнутой рубашки грудь с явственными следами летнего загара, Лобанович невольно вспомнил его отца Рыгора, который, как рассказывал Степан Рылка, поджимал старосту на руках, словно ребенка.

Надо, чтоб и девчатки ходили. Хотя бы хлопчики все пошли Лобанович, как только мог, объяснил старосте, что и девчаткам тоже надо учиться, и доказывал, почему это.

Староста слушал, прижмурив глаза, и только поддакивал: Но учитель видел по лицу старосты, что никакие аргументы не могли убедить его в том, что девчатам нужна наука.

Что наука нужна мужчинам а науку староста понимал как умение читать, писание же - лихо его бери, без него легче обойтись! Служебные Дела вынуждали его ходить в волость, а там напихают ему в сумку целую кучу бумаг и приказов. То повестки на суд нужно доставить по принадлежности, то недоимку взыскать с кого-нибудь, то письма передать. В этих случаях у старосты был свой особый порядок. Он клал повестки с повестками, письма с письмами, недоимки с недоимками.

И здесь голове его приходилось поработать немало. Он расспрашивал в волости, кому повестки, и здесь же складывал их в таком порядке, в каком их следовало передать, в зависимости от того, кто где живет. Скажем, повестка для Микиты Телушки, который жил в этом конце улицы, клалась первою, за ней шла другая, третья и.

После этого староста запоминал тех лиц, кому повестки предназначались. Таким же образом поступал он и с недоимками. Для писем был у него другой порядок.

Прежде всего их было немного, и конверты были разные и по цвету и по величине. Вот это, в синем конверте, надо отдать Гавриле Железному, в белом - Язепу Нырку, а это, помятое и засаленное, - вдове Текле.

Ну, а если и перепутаешь их, не велика беда - сами разберутся, когда будут читать поклоны. Это уж лучше сумеют сделать бабы. Забрав все бумаги, староста несколько минут стоял и размышлял, словно сам себе сдавал экзамен. Можно было сорок раз окликнуть его или выстрелить в нескольких тагах от него - все равно ничего не слыхал тогда староста. Сдав экзамен, Роман сразу делался веселее, с лица сходила напряженность, в которой часто чувствовалось страдание, и уже обыкновенным человеком шел он, куда ему нужно.

А если в его памяти утрачивалась какая-нибудь деталь, староста внезапно останавливался посреди улицы, смотрел на бумаги, смотрел долго и напряженно. При этом он покачивал головой и часто терял надежду отыскать эту пропавшую деталь. Тогда он снова брел в волость и нес на своем лице явственную печаль. Детские голоса все звонче и сильнее доносились в квартиру учителя.

Лобанович ощущал легкое волнение: Разные мысли о школе занимали Лобановича и прежде, теперь они захватили его еще с большой силой. Простое выполнение школьной программы не могло удовлетворить его, и свое главное назначение как учителя Лобанович определял так: И вообще, чтобы ко всему подходили сознательно. В этом пробуждении критической мысли Лобанович видел зачатки великого социального сдвига, залог того, что народ сумеет проложить себе просторную дорогу к новым формам жизни.

Если человек начнет размышлять, доискиваться причин положения, в котором он находится, то, вероятно, не примирится со своей судьбой и будет стараться отвоевать себе лучшее место на свете.

И если у человека откроются глаза, он сам себе выберет дорогу и сам за себя будет держать ответ. Навязывать же людям свою волю, требовать от них, чтобы они поступали именно так, а не иначе, мы не имеем права: Не случайно разные главари, вожаки масс, которые увлекали силой и жаром своей убежденности человеческую толпу и вели ее за собой, - вели только до того рубежа, за которым начинались серьезные препятствия.

Толпа не понимала этих препятствий, преодолевать их у нее не было охоты. Руководитель-пророк с горечью в сердце восклицал: Правда, сегодня только начало, только сбор детворы; он пока что познакомится с ребятами и запишет их в журнал. Все же на сердце станет спокойнее: А дети, немного освоившись с обстановкой, начинали гудеть смелее и веселее. Порой слышались их смех и крики, беготня по скамейкам. Некоторые тихонько подходили к двери, ведущей в квартиру учителя, и с величайшим любопытством заглядывали в щели.

Время от времени забегали они и в кухню, будто бы напиться воды. Робко топтались, озирались, а некоторые тихонько спрашивали у сторожихи: И когда Лобанович показался в кухне, они, как мыши, завидевшие кота, бросились наутек. Сторожиха залилась веселым долгим смехом: Она рассказала Лобановичу, как расспрашивали о нем ученики, потирая свои уши, словно заранее примирившись с тем, что их будут крутить и драть. В классной комнате учеников было десятка два.

Как только появился Лобанович, они теснее сбились в кучу, словно испуганные овечки, и поглядывали на своего учителя как на какое-то диво. Подавляющее большинство их были новички. Все ученики были обуты в лапти, носили, как и старые полешуки, суконные свитки, черные либо светлые. Рубахи на груди, как и у родителей, были расстегнуты. Учитель поздоровался, на приветствие ответили только несколько мальчиков, которые уже учились в школе.

Те опустили глаза, и только один, самый храбрый, коротко ответил: VIII Поговорив с учениками и немного развеяв их страх, Лобанович принес журнал и начал делать записи. Дети смелее подходили к своему учителю и отвечали на его вопросы.

Роса оранжевого часа. Поэма детства в 3-х частях.

При этом часто проявлялись простота и непосредственность детской натуры, которые очень забавляли учителя и всех учеников, вызывая взрывы смеха. Мальчик молчал и смотрел на учителя своими ясными глазками. Очевидно, в этом вопросе ему почудилось что-то подозрительное: Вопрос учителя, с его точки зрения, был совсем нелепым и лишним: Но учитель не отступал и снова спросил, как его звать.

Если бы знал, не спрашивал. Иван, да и все! Мальчик закрыл руками лицо и начал смеяться. А один маленький полешук, сидевший все время молча, спросил учителя: Молодой учитель старался насколько мог ближе подойти к детской душе, заслужить доверие учеников.

Их порой грубоватые выходки или словечки, обращенные непосредственно к нему, он пропускал мимо ушей, зная ту грубую среду, из которой они вышли, и имея в виду, что со временем все это сгладится незаметно, само собой, под влиянием школьных порядков, которые будут зависеть главным образом от него.

Все их ошибки в этом смысле он старался исправить и отметить так, чтобы не обидеть и не оскорбить чуткое детское сердце. Первые шаги были сделаны.

Дети расшевелились, повеселели и вышли из того состояния замкнутости, в котором они еще так недавно находились. Лобанович, немного поговорив, отпустил их на перемену. А тем временем приехал и отец Кирилл. Зашли в комнатку учителя, поговорили о том о сем, пока собрались дети. Отец Кирилл тотчас же приготовился и вместе с учителем пошел в класс. Там он, но задерживаясь, отслужил короткий молебен, сказал небольшую проповедь детям, в которой призывал их к науке, к послушанию, и, пожелав здоровья и разумения, дал поцеловать крест и окропил их святой водой.

После молебна учитель велел ученикам передать своим товарищам, чтобы завтра все приходили в школу, и отпустил их домой. С веселым шумом и криком выбежали дети на улицу, наполняя ее звонкими голосами, и рассыпались по хатам. На своем собственном опыте почувствовали они, что школа и учитель далеко не такие страшные, как это им представлялось.

Отец Кирилл отказался остаться выпить чаю: На прощание он попросил Лобановича преподавать закон божий, так как ему далеко ездить. Учитель, хоть и неохотно, согласился. В комнате стало так тихо, что он невольно обратил на это внимание.

И была в этой тишине тоска, которую он ощутил здесь впервые. Его потянуло на свежий воздух, на простор. Он припомнил, что сын самого близкого его соседа, пана подловчего, хоть и должен ходить в школу, не пришел.

И не пришел, вероятно, по той причине, что подловчий не считал "шляхетным" посылать сына, не повидавшись в не поговорив с учителем, человеком здесь новым, незнакомым.

Сам же подловчий не принадлежал к тому местному населению, нужды которого обслуживала эта школа. После обеда учитель вышел прогуляться. На улице было столько грязи, что перейти ее у Лобановича не хватило отваги, и он повернул в поле, где стояли две ветряные мельницы, и сразу же вышел на узкую стежку, которая вела к железной дороге.

Это было единственное место, где можно было ходить, не боясь грязи. Взойдя на железнодорожную насыпь, учитель остановился, словно раздумывая, в какую сторону отправиться. Далеко бежали вдоль дороги высокие телеграфные столбы с белыми "чашечками" и ровно натянутой проволокой.

Ветра не было, но проволока непрестанно гудела приятным звоном, тихим, однотонным и жалобным, как сказка этих угрюмых лесов и болот Полесья. В той стороне, где был разъезд, железная дорога, тянувшаяся сначала ровненькой полоской, делала изгиб и терялась где-то в лесу. В противоположной стороне дорога тянулась ровно, докуда достигал глаз. Было даже видно, как выступал из мглистой дали домик третьей будки.

Там едва заметно передвигалась человеческая фигура. И трудно было определить, куда она движется - сюда или в другую сторону. Эта маленькая фигура, казалось, одна оживляла угрюмый и тихий ландшафт, где все словно исчезало или притаилось.

Фигурка была так далеко, что имела вид тоненького маленького столбика. Она приближалась, но трудно было угадать, кто это - мужчина или женщина. Расстояние между Лобановичем и фигуркой постепенно уменьшалось. Миновав еще несколько столбов, учитель смог разобрать, что это была женщина, и он перестал ею интересоваться, а начал разглядывать лес и болота возле дороги, мостики, ручейки и все, что более или менее бросалось в.

Учитель совсем забыл о том, что вначале его так заинтересовало, обратив опять внимание на приближавшуюся фигурку лишь тогда, когда между ним и тем, кто шел ему навстречу, осталось расстояние только в два столба.

Теперь он заметил, что это была высокая, стройная девушка, очень хорошо, даже со вкусом одетая. Девушка издалека несколько раз окинула внимательным взглядом незнакомого молодого парня, а подойдя ближе, опустила.

Лобанович также не считал деликатным разглядывать. Но, поравнявшись, они одновременно взглянули друг на друга, и взгляды их встретились. Незнакомая девушка, словно испугавшись, снова быстро опустила свои черные как смоль. Лобанович, вблизи увидев ее лицо с блестящими удлиненными глазами, слегка вздрогнул: Пройдя шага три-четыре, Лобанович обернулся, чтобы еще раз взглянуть на.

То же самое сделала и заинтересовавшая его девушка. Она, должно быть, не рассчитывала выдать себя таким образом, и на губах ее появилась приятная, милая улыбка, после чего дев, ушка пошла быстрее и уже не оглядывалась.

Лобанович как зачарованный стоял несколько минут и все смотрел ей вслед. Ему было приятно глядеть на нее, какая-то безотчетная радость охватила. Он пошел дальше, думая об этой незнакомой девушке. Ее черные глаза, белое лицо и эта чарующая улыбка так и стояли перед ним как нарисованные. Вероятно, из будки, та девушка, о которой говорила ему бабка. Видно, она шла в деревню к лавочнику, чтобы купить чего-нибудь. Он начинал упрекать себя за свою робость. Другой на его месте нашел бы двадцать предлогов, чтобы обратиться к ней вежливо и просто и таким образом познакомиться, против чего она, вероятно, ничего не имела.

Взвесив все "за" и "против", Лобанович пришел к выводу, что он хорошо сделал, не затронув девушку. А вот если он снова встретит ее, как сегодня, с глазу на глаз, тогда обязательно поздоровается, - ведь они уже как бы немного знакомы.

Дойдя до третьей будки, Лобанович вернулся обратно в надежде, что он снова встретит девушку. Он миновал одну будку и другую, миновал уже и переезд возле своего села, но девушки нигде не встретил. Не пошла ли она на разъезд, собравшись куда-нибудь поехать? А может, она совсем нездешняя и больше никогда не появится тут? Но в его душе надолго останется этот чарующий образ девичьей красоты.

Лобановичу стало чего-то жаль, словно он что-то утратил. В лесу и в полях начинало темнеть, серый осенний вечер быстро опускался на землю; вместе с ним и какая-то печаль ложилась на эти потемневшие дали. Вся местность изменила свой вид, словно замкнулась в себе самой, отдавшись исключительно своим мыслям и своему настроению, а все иное стало для нее чужим и неинтересным.

Лобанович дошел до тропинки возле ветряных мельниц в направился в школу. IX Пан подловчий был родом откуда-то из Гораденщины и происходил, как он сам говорил, из старого дворянского рода. Местное население считало его поляком, сам же пан подловчий с этим не соглашался. Узнав, что фамилия нового учителя Лобанович, подловчий при встрече с ним шумно выразил свое удовлетворение, как это бывает, когда на чужбине человек вдруг встретится с земляком.

Свое литовское происхождение он подчеркивал при каждом удобном случае, говоря: Ну какой же ты после этого литвин!

Когда же этот аргумент не помогал, пан Баранкевич приводил другой: Третий аргумент, самый сильный и уже самый последний, был такой: Пей, говорю, не то, ей-богу, вылью за воротник! Говорил подловчий Баранкевич чаще всего хорошим беларусским языком.

И следует отметить, что он ни в коем случае не был пьяницей, он просто любил выпить "с хорошими людьми", а в одиночестве и чарки не выпивал. Но и в компании "добрых людей" никогда "не перебирал меры".

Существовала определенная граница, которой он никогда не переступал и за которую его нельзя было вывести никакими силами. Что же касается его литвинолюбства, то оно еще выражалось и в том, что он очень любил литовские колдуны [Колдуны - пельмени].

И этих колдунов, как уверял подловчий, он съел однажды сто сорок штук. Первый раз Лобанович зашел к подловчему вечером того самого дня, когда ходил гулять на железную дорогу.

Баранкевич встретил соседа-учителя приветливо и повел его в чистую половину дома, где он обычно принимал гостей. В просторной, аккуратно выбеленной комнате возле одной стены стоял диван и рядом с ним большой простой стол, застланный белой скатертью. На небольшом столике, недалеко от дивана, стоял ящичек - музыкальный инструмент, который подловчий и пускал в ход, чтобы позабавить гостей.

Кроме еще одного диванчика возле другой стены и нескольких простых стульев, в этой комнате ничего не было, и она выглядела пустоватой. Хозяин и гость разговорились, причем подловчий был первым здесь человеком, от которого Лобанович услыхал доброе слово об этой местности, имевшей тот большой козырь, что лежала она возле железной дороги.

Пройдясь несколько раз по комнате, пан подловчий крикнул, повернувшись к другой половине дома: Послышались легкие, частые шаги, и в комнату вошла младшая дочь пана подловчего. Такими же быстрыми шагами подошла она к гостю, протянула ему свою еще детскую руку, сделав приседание, которое Лобанович видел в первый. Вскоре, шаркая сапогами, в комнату вошел младший сын Баранкевича, мальчик лет девяти, довольно угрюмого вида, с большой курчавой головой и красивым лицом.

Поздоровавшись с гостем, Чэсь молча сел возле кафельной печи и оттуда, как волчонок, поглядывал на учителя. Извинившись, подловчий вышел куда-то, оставив Лобановича с дочерью и сыном. Панна Габрыня, смуглая, строгая и серьезная девочка-подросток, обратилась к Лобановичу с приветливой улыбкой: Габрыня подошла к музыкальному ящику, выбрала металлический "кружок", приладила его к ящику, который завела затем и пустила.

Мягкие, ласковые звуки полились по комнате, наполняя ее приятным звоном и навевая какие-то добрые, тихие чары. Неясные образы возникали сами собой, о чем-го говорили и звали неведомо куда, а на сердце оставалось чувство утраты чего-то далекого, чего-то такого, что уже не вернешь никогда и о чем можно только вспоминать.

Все мелочи жизни, все будничные заботы, муть души - все это исчезало, отступало перед обаянием музыки. Откуда же эта печаль? Не о той ли красоте жизни, которая так безжалостно, так грубо попирается ногами, о красоте, которая поднимает человека над болотом людской суеты?

Через несколько минут вернулся пан подловчий, а затем пришла пани подловчая, вторая его жена. Это была женщина тихая, забитая, - пан Баранкевич, как узнал Лобанович впоследствии, в семейной жизни был человеком суровым, жестоким. Габрыня сразу же вышла и вскоре вернулась с сестрой, стройной, смуглой девушкой лет шестнадцати, с тонкими, красиво очерченными бровями.

Выражение ее темных больших глаз часто менялось: Разговор вели главным образом подловчий с учителем, а все остальные слушали и только изредка вставляли свое слово. Было видно, что присутствие подловчего сдерживало их, заставляло не выходить за определенные границы, явившиеся результатом опыта совместной жизни. Баранкевич с большой симпатией вспоминал учителя, которого сменил Лобанович. Я считаю его одним из выдающихся учителей и работников. Он не только хорошо ведет дело в школе, но и много работает над.

Человек много читал и много. Это один из тех моих друзей, которых я очень ценю и уважаю. Сдается, разница в ваших летах не такая большая?

Когда он окончил начальную школу, я еще только начинал учиться. Он целую зиму был моим директором [В старой, дореволюционной Беларуси за недостатком школ некоторые крестьяне, желая научить своих детей читать и писать, брали в дом грамотного подростка, окончившего сельскую школу.

Этих кочующих из дома в дом маленьких учителей называли "директорами"], моим и моих братьев. Баранкевич повернул голову в сторону сына и смеясь проговорил: Дай вам волю, так вы и школу перевернете и толку из вас никакого не.

Лобанович взглянул на. Чэся они знали лучше, чем их гость, и относительно гречихи, как видно, склонялись к точке зрения отца. Чэсь опустил голову, видимо не совсем уверенный в том, что дело может для него обойтись без гречихи. Та сразу же встала, кивнула Габрыне и вышла вместе с нею. Стол застлали, принесли тарелки с ветчиной, которую умеют так хорошо приготовлять в Беларуси, и сели пить чай. Лобанович чувствовал себя хорошо и свободно и все время вел разговор то с хозяевами, то с барышнями.

Подловчий, выпив стакан, поднялся, попросил прощения, что не может дольше оставаться, так как вынужден уехать по служебным делам, и вышел. После его ухода паненки почувствовали себя свободнее. Они смеялись, шутили, расспрашивали учителя обо всем - был ли он в волости, с кем там познакомился и кого как находит. Может быть, это и есть панна Марина? Паненки на прощание несколько раз напоминали Лобановичу, чтобы он чаще заходил к.

X Как раз за день до введения пресвятой богородицы, праздника, который приходится на 21 ноября, перед жителями деревни Тельшино встал очень важный вопрос: И возник этот вопрос, как возникают обычно все важные вопросы, случайно. Старая Лукашиха, Авгеня, пришла к своей соседке Югасе занять подситок просеять муки. Пришла она как раз в ту утреннюю пору, когда нужно уже тушить в хате огонь. Авгеня сразу же обратила внимание на то, что в хате соседки налицо все признаки праздника: В Тельшине существовал обычай, когда одна старая женщина обращалась к другой, говорить ей "девка".

Что ты, девка, говоришь? А я-то думала, что завтра! И сама я все утро пряла! А-а, как же это я думала, что праздник завтра? Ах, матушки мои родимые! Авгеня повернулась и быстренько вышла из хаты, даже и подситок забыла взять. Выйдя на улицу, она на минутку остановилась, а затем заторопилась к Нупрею Бобку. Нупрей еще не поднимался, лежал на печке и грелся, как кот, скорчив длинные ноги, потому что они, хотя печь и была просторная, не могли на ней поместиться.

Правда, голос Нупрея нигде большого авторитета вообще не имел, а в таких вопросах тем более, - ведь Нупрей Бобок ничего не имел против того, чтобы праздновать и в будние дни. Но и Маланья, жена его, также подтвердила, что праздник. Хорошо знакомые звуки глухих ударов, доносившихся из хаты Миколки Стукача, остановили Авгеню: Недолго думая, Авгеня бросилась к Стукачам.

Первое, что она там увидела, были ступа и две молодицы, невестки деда Стукача, - молодицы стояли друг против друга с толкачами и дружно толкли ячмень для кутьи. Миколка Стукач, лысый дед с седой бородкой, подплетал лапоть. Бабка Стукачиха пряла кудель. Стук толкачей глухо отдавался в углах хаты, и после каждого удара что-то дребезжало на полке, где стояли миски с ложками. Удивленная Авгеня остановилась на пороге. Зашла к Бобковым - и там празднуют.

Прихожу к вам - у вас будний день. Одна оперлась на толкач, не вынимая его из ступы, а другая держала толкач в руке. А когда это к нам Шпак из будки приходил? Дед Стукач, бабка Татьяна, невестки и старший сын Стукача Апанас начали высчитывать, когда у них был Шпак из будки.

Выходило, что одиннадцать дней как раз прошло. Бабка Татьяна вынесла свою прялку, Марьяна сказала, что кутья давно уже столклась; крупу выбрали, а ступу выкатили в сени. Раз праздник, так праздник. Авгеня пошла домой, уверенная в том, что сегодня праздник. Не заходя в хату, она забежала к Лукашу в клуню и накричала на него, что он не празднует и ее сбил с толку, ввел в грех.

Югасю в свою очередь взволновала старая Лукашиха: В единстве твоя сила, Великая Россия! В День народного единства, 4-го ноября, прошло праздничное мероприятие для жителей деревни Дехановка.

Железнякова, а доброго праздничного настроения жителям деревни прибавили прозвучавшие со сцены русские народные песни, мудрые и тёплые слова пожеланий и напутствий от приехавших гостей праздника. К сожалению, был серьёзный огорчительный момент: Удивительно даже и не совсем понятно: Или дехановцев плохо оповестили, или была тому другая причина? Мы это проанализируем и сделаем выводы. Прямая линия с главой Хакасии от Начался приём вопросов на вторую прямую линию с главой Хакасии Виктором Зиминым.

Трансляция в режиме реального времени будет организована не только в Интернете, но и на ТВ-канале, а также с включениями в эфир радиостанции "Комсомольская правда" Диалог с жителями в прямом эфире пройдет в ноябре, но задать вопрос руководителю республики можно уже.

Кинул мусор — хрюкни, или После нас хоть потоп от Сотрудники администрации Бейского сельсовета провели субботник в районе родника и площадки отдыха, так называемого кемпинга.

На уборку большой территории ушло порядка двух часов. А собранный мусор едва вместился в кузов газика. Однако главное не в субботнике. Редкий беец не бывал на роднике вблизи речки Бея-Кузнецова. Одни приезжают туда за ключевой водой, другие на пикник или помыть машину. К тому же не редко мусор выбрасывают из открытых форточек мимо проезжающих машин. Добрая дорога детства от Насыщенной жизнью живёт рядом с сельсоветом замечательное учреждение — Бейский Центр детского творчества.

Открываешь двери — и сразу ощущаешь себя в удивительном детском царстве. Здесь всё ярко, все люди, маленькие и большие, заняты чем-то интересным. Удивительно, как только хватает работникам фантазии, чтобы всё это придумывать изо дня в день! Порой они ещё и других взрослых привлекают. Что особенно приятно — те не отказываются поучаствовать. Ведь эти взрослые обычно чьи-то родители, и они всегда готовы, даже рады выкроить для детей время, чтобы рассказать, научить. Проблемы с жилищно-коммунальным хозяйством в Бее тянутся не один год, и граждане постоянно находят поводы для недовольства: И вот терпение закончилось, более 30 бейцев обратились к депутату районного Совета Л.

Агибаловой с письменной просьбой разобраться и помочь в устранении накопившихся проблем. В октябре специалисты Управления Росреестра по РХ проверили земельные участки в Боградском, Бейском и Ширинском районах, входящих в группу риска по пожарам от В октябре специалисты Управления Росреестра по РХ проверили земельные участки в Боградском, Бейском и Ширинском районах, входящих в группу риска по пожарам Кадастровая палата Республики Хакасия принимает участие в реализации целевых моделей от Кадастровая палата Республики Хакасия принимает участие в реализации целевых моделей Работа над ошибками: Мне кажется, не совсем правильно было бы с моей стороны превращать работу главы сельсовета в эстафету под названием "а мне это, а мне то".

Хотя бы потому, что в нашем населённом пункте жителей аж и "хотелки" всех участников эстафеты запомнить очень сложно. Особенно когда идёшь по улице и начинается стихийный приём граждан. Хотя, как выборное лицо, я бы мог использовать этот приём для поднятия рейтингов. Но не в рейтингах счастье! Гордость Хакасии в самом центре Беи. Это о Бейской школе-интернате коррекционной.

Часть её здания была построена в х годах прошлого столетия, вторая на три десятка лет позже. Однако ни внутри, ни снаружи не сразу определишь возраст строения. Его выдают только сохранившаяся лестница и её перила с толстыми балясинами. А всё остальное — современное и дорогое оборудование, хорошая мебель и техника. О многих дорогах нашего села можно сказать, что они как будто пережили войну. Ямы, кочки и ухабы. Вообще, дороги — это, наверное, самая больная тема.

Что доказывают наши постоянные публикации о них, буквально из номера в номер. И вот пишем. В том числе потому, что мы не боимся открыто говорить о своих проблемах и не скрываем их под толстым слоем пудры из красивых слов. В этот раз небольшая, но хорошая новость. Ямы в асфальте появились давно и на них постоянно жаловались люди. Ещё бы, утром и вечером по этому убитому асфальту бейцам приходится возить детей в сад. Но вопрос никак не удавалось решить с самого лета, так как обещанный КамАЗ асфальта не приехал из-за проблем на заводе.

В результате было принято единственное возможное решение — произвести ямочный ремонт асфальтового покрытия устаревшим способом — отсыпкой ям.

Что мы и сделали 24 октября. Детский спортивный праздник от Как обычно, задорно и весело, прошла в РДК традиционная спартакиада среди воспитанников дошкольных учреждений села Бея. Главными болельщиками стали, конечно же, родители этих спортивных мальчишек и девчонок. Волновались, подбадривали, снимали на фотоаппараты и телефоны, а те носились по залу, выступали в интересных конкурсах по командам ведущих и при поддержке чудесного большого зайца.

Дополнительного веселья добавила зажигательная музыкальная пауза. В Хакасии появится новый сельсовет от Соответствующий проект закона был рассмотрен на состоявшемся сегодня В рамках федеральной программы по формированию комфортной городской среды в Бее началась инвентаризация дворовых и общественных территорий.

Процесс запущен в целях формирования всероссийской базы дворов многоквартирных домов и общественных территорий: Для проведения работ в сельсовете сформирована комиссия, члены которой сегодня обходят все объекты и проводят их опись.